Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
Доброй памяти, чистой душе моей Мамы -
Мендельсон Мирьям (Мера) бат Захария посвящаю.

Мама подтолкнула меня к написанию медицинских статей.
Родившись уже в нетрадиционной еврейской семье, будучи комсомолкой и позже коммунисткой, мать в конце жизни сумела прожить "ради детей" в рамках верующей еврейки.

Мама погибла под поездом на перекрестке "Атлит".
Как позже выяснилось, она собою заслонила еще более страшную трагедию: гибель десятков детей, автобус с которыми застрял на следующем железнодорожном перекрестке "Абоним", где несколько лет назад так же погибли школьники из Петах-Тиквы.

Мама жила еще неделю: с трубкой искусственного дыхания в горле; раздутая воздухом, поступавшим из прорванных легких под кожу и закрывшим ее веки; с переломами во всем теле и единственной действующей рукой. Она уже не могла ни видеть, ни говорить, только слабое пожатие...

Этот земной ад она протерпела, чтобы собрать всех своих родных вместе, простить и вернуться к корням (лахзор битшува).

И жизнью своей и смертью она служила людям.

ПРОЩЕНИЕ НА МОГИЛЕ

Жаркое средиземноморское солнце заполнило все пространство. В мареве дымки покачивались вершины чинар, крыльями замерших в парении птиц висели над дорожками густые лапы сосен, бросая резкую теплую тень на раскаленный асфальт, миражем дрожал раскаленный воздух:

Безмолвная группа собиралась под бетонным навесом зала для ожидания. Они были молчаливы, и только перебрасывались одиночными репликами: ведь уже целый год не виделись. А здесь так много происходит за год:
Не принято здороваться и много говорить. Место обязывает:
И вот уже собрались десять мужчин. Разные люди: и в черных костюмах при черных шляпах, с заправленными в брюки кистями цицит, и обычно одетые в привычных вязаных кипах, а некоторые просто в каскетке или дорожной фуражке:
Один - в повязанном на голове носовом платке.
Женщины в сторонке уселись на каменной скамье, наслаждаясь бетонной прохладой...

Они собираются однажды в год каждый раз третьего элула:
И вот уже потянулись нестройной группкой по узким дорожкам, между ровных бетонных квадратов, приготовленных для новых жильцов:
Ведь человеку достаточно два квадратных метра - даже самому рослому:

Обелиски, самые разнообразные: и беломраморные, и шлифованного гранита, и со вставками: На них написано квадратным шрифтом, кое-где и дополнено кириллицей. Одинокие деревца бросают жидкую тень, да от какого-то непонятного движения воздуха шелестят реснитчатые листья-лапы одинокой пальмы. Тишина.
Кладбищенская тишина плывет в раскаленном эфире полудня:

Могила мамы несколько в стороне. Полированный белый прямоугольник из иерусалимского камня, лежащий земле, испещрен письменами: там написано все об отце, который покоится в русской земле на Преображенском кладбище Ленинграда:
- Родной наш, когда сумеем посетить тебя на месте вечного покоя? Когда смогу произнести заветный Кадиш на твоей могиле?: Когда уже придет Спаситель и будет воскресение мертвых, чтобы мы вновь встретились все вместе?:
На вертикальной мраморной плите, спереди облицованной черным гранитом, начерчено МИРЬЯМ (Мера) бат ЗХАРЬЕ из семьи МЕНДЕЛЬСОН:

Ты так любила море. Врачи запретили тебе жить у моря, но именно здесь ты вылечила астматический бронхит. Вот оно в километре от тебя также вечно катит свои сине-зеленоватые волны, шумит легким прибоем, маня прохладой и свободой средиземноморья:
***
Ты могла целыми днями бывать на берегу, никак не насытившись бескрайним морским простором, солоноватым воздухом, ласковой водой залива.
Мы часто совершали длительные прогулки вдоль песчаного берега.
Останавливались у пустующей закусочной на открытом воздухе, которая нависала прямо над песчаной косой. Никого. Только массивные деревянные столы и скамьи поскрипывают мощными досками, отполированными за годы множественными посетителями:
Я лежал, ощущая каждой клеточкой усталой спины приятную энергетику натурального дерева скамьи. Смотрел то на облака, то на средиземноморскую безбрежность, то на тебя, мою самую дорогую, близкую и верную спутницу жизни. А ты увлеченно читала какой-то роман, и только морской бриз, принесенный от Гибралтара, развевал твою косынку и так и не поседевшие локоны волос, выбивавшиеся из-под нее.
Это был Рай: мама, я и море:

Сколько раз нехотя я обижал тебя? Мы ведь были так схожи:
Простишь ли ты меня, мама, мамочка, мамеле: Ты уже мне не ответишь.
***
Молчаливая процессия остановилась, обложив гурьбой памятник: Пожилой мужчина в черном одеянии, окруженный тремя сыновьями, встал у изголовья. Остальные - на противоположном конце. Женщины чуточку в стороне:
Полились Псалмы Давида. Читают вслух по очереди, а все тихим ропотом вторят читающему:
Потом звучит Кадиш, поддержанный стройным 'Амен'. А затем полилось из дрожащего горла 'Эль мале рахамим:'

Душа матери парит над нами в миражах раскаленных струй:
Слезы заполняют глаза, текут по щекам, теряются в зарослях бороды, иногда соленой струйкой попадая в рот; заливают очки так, что невозможно различить буквы молитвенника:
Все молча подымают мелкие камешки и кладут на могильную плиту (таков наш обычай - не радостные цветы, подобающиеся для веселья, а серые камешки).
'Из праха взят, в прах уйдешь:'
Люди медленно расходятся, оставляя затейливый и странный рисунок из камешков на белой плите. Сколько посетителей - столько и камешков:
***
Но вот только что-то странное, необычное должно произойти сейчас. Обычно молча расходятся; кто-то из самых близких склоняется над могилой, удерживая безысходные рыдания, сотрясающие тело, вытирая струйки горьких слез:
Сколько лет прошло, а боль окончательно не уходит. Как нам не хватает мамы, самой-самой на свете бабушки - верной и надежной подруги!..

Помню ее похороны:
Мчащийся поезд 'Нагария - Тель-Авив' превратил застрявшую на перекрестке между шлагбаумами машину в груду лома: Она, оставшаяся в западне кабинки, осталась живой: Еще неделя мучений в больнице: И ушла. Ушла навсегда: На кладбище я ничего не понимал, не соображал, автоматически делал то, что мне говорили:
И вдруг подходит ко мне какая-то пожилая женщина.
- Мера работала у моей мамы. Она не только ухаживала за нею, как было
договорено. Она делала в доме все:
Мы все так привязались к ней, а она - к нам:
Я извиняюсь, но меня она любила больше, чем вас:
- ????
И только потом сообразил, что эта женщина именно так чувствовала.
Мама могла дать такое ощущение любому человеку.
Она была всегда дающей:
***
Нужно ценить живых. Следует научиться любить, давать ощущение близости, радости общения при жизни.
И надо просить прощение у обиженных пока имеется такая возможность.
У нас это принято делать перед Судным днем:
Ну а если, не дай Б-г, человек уже ушел в лучший мир, а ты чувствуешь, что так и не попросил у него прощения...
Чувствуешь себя виновным (а кто не ощущает после потери близких?).

Еврей может просить прощение и у ушедших. На кладбище должны собраться 10 евреев (кроме самого просящего), и в их присутствии просят прощения.
А те, как настоящие судьи, заявляют вслух: 'Прощено тебе. Прощено тебе':
Этому меня обучил рав Ицхак со своими родными, когда при нашем присутствии, сняв обувь, просили прощение у ушедшей из этой жизни раббанит праведницы верной супруги рава и настоящей еврейской матери (аидише маме) их детей, Гиты-Леи:

И вот уже, сняв обувь, мы по очереди подымаемся на могилу матери и с подозрительной дрожью в голосе, волнуясь, страстно просим прощение у самого дорогого на свете человека...
Любовь продолжается и после смерти:
***
- Прощено тебе. Прощено тебе - несется над поселением мертвых,
отражаясь эхом от горы Кармель и мелким бисером рассеиваясь по зеленовато-синей глади Средиземного моря.
И даже высоко-высоко в голубых небесах одиноко парящая птица (а, может быть, это чья-то душа?), распластав крылья, трепещет кончиками перьев:
'Прощено тебе, прощено:'

 
,
счетчик посетителей сайта
webcam girls yahoosingles